© Все права защищены
ENG

Мария Данова, Вадим Захаров

«Актуальность – это когда отменяется свобода. Или я что-то опять не понял...»

 

Мария Данова: Можно ли вас сегодня все еще назвать концептуалистом?


Вадим Захаров: Наверное, проще начать с того, что термин “концептуализм” всем надоел. И невозможность его «скинуть» вызывает чудовищное раздражение. Поэтому я предоставляю всем полную свободу в определении моего творчества: концептуальный, post-conceptual, современный художник... да и само слово “художник” сегодня несколько устарело. Границы любых определений давно разрушены, смяты и впереди (о ужас!) полный беспредел. Задача Художника сегодня опять найти свой пятачок и реально отстоять от сотен попыток сделать его Невидимым.

Обратите внимание, что и интерес к поиску новых направлений, течений несколько потускнел сегодня. Мир стал реально многослойным, “лаерным”, слои накладываются друг на друга. Например, термин “трансавангард”, введенный в 1979 году, звучит очень архаично, будто из глубокого колодца. А расстояния между терминами все увеличиваются.

Но термин “концептуализм”, думаю, будет использоваться всякий раз для того, чтобы показать позицию дистанции, отстранения художника по отношению к любому происходящему в данный момент в жизни и культуре событию.

У слова “концептуализм” есть свои традиции. У словосочетания “московский концептуализм” почти сорокалетняя традиция. На вопрос “концептуальные мы художники или нет?” пытаются ответить все три поколения московских концептуалистов, а также искусствоведы и критики. У меня последняя беседа на эту тему состоялась два года назад – с Монастырским и Лейдерманом в рамках группы “Капитон”. И опять  она ни к чему не привела. Термину “концептуализм” нет реальной альтернативы, тем более в русском искусстве, где до сих пор не существует ясной, академически проработанной системы Кто есть Кто. Художники до сих пор гуляют по всем возможным направлениям, как по своей квартире. Это же хождение происходит и в головах искусствоведов и критиков. 

 

Данова: Вы говорите, что формула “все может быть искусством” больше не работает. В таком случае, где лично для вас сегодня проходят границы искусства? Что для вас им является, а что - точно нет?

 

Захаров: Если границ нет, значит, их надо установить, так можно перефразировать известную формулу – Если Бога нет, то его следовало бы выдумать. Искусство всегда преодолевало все условные границы. Особенно мы это наблюдаем в 20-м веке. Стирание границ и создание новых стало знаком времени, его динамикой, мотором самоутверждения. Вызов бросали всему искусству в целом. Отвечать часто приходилось кулаком, а подчас и своей жизнью, ради одной кривой линии. До недавнего времени существовала модель развития искусства как единственная строящаяся (всем видимая) пирамида. Все было серьезно. Все, кто участвовал в ее строительстве, раздирал в кровь пальцы, калечился, причислены к лику святых. Потому как строительство пирамиды принадлежало всем, здесь решало вопросы жизни и смерти все человечество. И вот наступили времена, когда всем объяснили, что пирамид может быть много – национальных, локальных, дворовых. Что лезть на общую пирамиду просто глупо, а ставить на ней вопросы выживания – неактуально.

И вот мы получили новую модель “миниатюрных кротовых холмиков” и засилье актуального искусства. Все требуют актуального искусства, все пишут об актуальном искусстве. Кто бы мне объяснил, что это такое. Это что – холмик повыше или три холмика, объединенных в один, или холмик с дырой посередине, или это название некой виртуальной территории в пустыне с миллионом крошечных пирамид?

Свобода существует только тогда, когда существует несвобода. Если у каждого по холмику свободы, то на черта нужна эта общая свобода? Вывод: актуальность – это когда отменяется свобода. Или я что-то опять не понял...

Скромный опыт подсказывает мне, что свобода для меня может быть только тогда, когда, вылезая из норы, начинаешь действовать по правилам и без, на свой страх и риск. Так формируется методика, которая, как сетка, растягивает твою деятельность в разные стороны, охватывая большую территорию культуры. Где авторское проявляется не только в самоутверждении, но и в собственном развенчании, спускается до уровня чернорабочего, ухаживающего за другими холмиками, или становится единственным зрителем в пустом зале. Но можно одновременно быть в толпе на сцене и за кулисами. Где больше нет зрителя, но остается все же (надеюсь) актер, художник, автор. Мне “закулисная деятельность архивариуса сцены” дает дополнительное расширение границ искусства не за счет сцены, а за счет спускания в “рабочие трюмы” культуры.

Расширение же границ искусства в главных плоскостях – “автор и его мир” или “автор и общество” – для меня становится все более проблематичным. Здесь господствует слишком едкий запах «тотальной индивидуальности», с одной стороны, и страшный грохот двигающейся толпы, с другой.

 

Данова: И все же, несмотря на всю ее условность, как выглядит ваша нынешняя зона свободы – и ваша деятельность на свой (а, поскольку вы любите работать в тандемах, то и чужой) страх и риск?

 

Захаров: В вопросе изначально заложена двойственность. Художник не может отказаться от индивидуальности в силу уже того, что он автор. А если он повязан авторскими обязательствами, то он теряет свободу. Я так это понимаю. Мнение, что художник абсолютно свободен, неправильно. Возможно, мы имеем дело с большей свободой мысли и действия, но не более того. Единственный выход из этой ситуации – забыть, что ты художник, но при этом творить. Как тебе такая модель? Мне сложно это представить, хотя, чувствую, такая позиция возможна. Думаю, что это уровень гения, когда уже нет разрыва между индивидуальностью, творением и свободой. Это состояние “высокого аутизма”. Мне этот уровень недоступен. Но я пытаюсь ходить вокруг, как послушник вокруг старца. Думаю, что в этом нет уничижения, возможно, эта ситуация “вокруг да около” выглядит таковой именно с позиции одеревенелого Авторства. Я не стремлюсь занять место старца, это уже невозможно, в силу сложившихся условий. Но хотя бы на секунду иметь сверхпонимание индивидуальности я могу себе позволить. Все остальное – это работа, нет, не рутина, хотя и этого предостаточно. Несколько секунд понимания и есть моя искомая точка поиска. Я ее иногда нахожу, правда очень редко, это происходит только тогда, когда острый запах индивидуальности исчезает. У меня это так. Наверно у большинства художников это происходит прямо противоположно, но я уверен – индивидуальность прорывает свою оболочку, если она сама себя нивелирует, стирает. Кто это ощутил хоть раз, никогда этого не забудет. Потому как влезать опять в чехол собственного я – самое отвратительное, что я испытал в своей жизни.

На свой страх и риск – это значит частично быть свободным от индивидуальности и общественных договоренностей, сомневаться во всем, но при этом сохранять движение. Куда? Не знаю. Наверное, туда, куда ведет твой опыт. Сложная формула, правда. У каждого думающего человека она своя. И вот в этом пункте я, как ты видишь, переключил внимание с художника, творца, демиурга на фигуру “простого” человека, который пытается думать в каждый момент своей жизни.

 

Данова: Какие “старцы” от искусства оказали на вас особенное влияние? Есть ли кто-то (возможно, находящийся вне сферы искусства), кого вы могли бы назвать своим учителем?

 

Захаров: Перечислять долго и не продуктивно. Я лучше дам несколько терминов из моего словаря. Там выделены некоторые старцы, вокруг которых ходят миллионы, а не я один. Но эти термины и их определения, данные мной лет пятнадцать тому назад, зависают в моем персональном пространстве опыта, и здесь нужно некое усилие, чтобы оценить Что сказано.

 

МУЗЫКА БАХА, БАХ –

а) тоталитарная вечность, вызывающая чувство неудобства в собственном теле из-за неизвестности, что с ним делать;

б) Бог глухих

МУЗЫКА ВИВАЛЬДИ - процесс застревания вечности в четырёх состояниях года - последний этап мытарств души

ГЛЕН ГУЛЬД - оперный певец бессознательного

            ШОПЕН – Шопен

 

Закончить хочу еще одним моим термином, чтобы подытожить все сказанное выше –

ВДОХНОВЕНИЕ - степень понимания нормы